VLADIMIR COMELFO ARTIST

ЕСЛИ БЫ

Если бы я был художником,
то стал бы водопроводчиком,
и проводил бы воду,
сам бы её и пил.
Или бы стал наладчиком
и что-нибудь бойко налаживал.
Или же стал водителем
и целыми днями водил.
Я же стал просто пьяницей.
Пью что-нибудь, где получится,
и в этом глупом занятии
времечко провожу.
Жду, что само Фсё наладится,
слюбится, сложится, сладится,
и это Фсё на верёвочке
я за собою вожу.

***

- Чего ты копаешь, мужик?
- Копаю могилу.
- Кому ты копаешь, скажи?
- А просто копаю.
- Тебе заплатили, мужик?
- А то я копал бы.
- А кто заплатил-то, скажи?
- А кто его знает.
- Большая ли сумма, мужик?
- Бывает и больше.
- Так что, небольшая, скажи?
- Бывает и меньше.
- Такая работа, мужик?
- Ура землекопу.
- И можно на это прожить?
- Иди ка ты в …

МАРТИНИ

. . . . совсем не сложно,
дубовый стол посередине,
она подсела осторожно,
она подсела на мартини,
сгущались сумерки тягуче,
горячим чаем с бергамотом,
она ждала, и тамагочи
под левой грудью пел чего-то
о новой жизни, об искусстве,
о чём-то вечном, о здоровье.
Мартини бьянко – это вкусно,
Мартини розе – что-то с кровью
здесь перемешано спецьяльно,
и цвет кармина побуждает
кармином выкрасить локально
весь правый угол, и блуждает
желанье всё объединить,
обнять, шепнуть и раствориться,
и доказать, и победить,
и проиграть, и насладиться
глотком вина гемоглобинным,
удачей звонкого листа,
рукопожатием невинным
у незакрытого моста,
прозрачной ночью акварельной,
ударом первого луча
Авроры в сторону Растрелли,
касаньем около плеча,
банальной фразой, сонным шагом,
нелепой рифмой после прозы
и тишиной, и белым флагом.
…Мартини бьянко, Мартини розе.

«ОТЕЛЬ КАЛИФОРНИЯ»

Сосна.
Бассейн.
Потягиваю пиво.
Красиво.
И кружевная тень
От мандарина
На влажном обгорелом
Животе,
И седина
В лохматой бороде,
И сигарета,
И женщина любимая в тени.
И море.
И вино.

Такое лето.
Зовут к обеду.
Боже, сохрани.

***

Ты что-то сделал от души –
Замри.

А лучше не дыши.
Ты сразу в прошлом. Постарел,
потяжелел, поднаторел,
переболел, перекурил,
перенапрягся, перепил,
не разобрался, не успел,
не добежал, не преуспел,
не дотянулся, не дорос,
не перегнулся, не дополз.
Зачем дышать? Молчи, смотри,
переминайся.

Отомри.

ЧАСЫ В СТЕНЕ

Часы давно стоят.
Я их не завожу,
причины нет.
Они исправны
по-моему.
Могли бы и ходить,
да некуда
Вокруг всё переполнено
столетьями, минутами,
годами.
Стоять в стене –
куда спокойней,
показывая скромно циферблатом,
что ваше время
просто не пришло.
Но непременно будет.
Всё-таки надежда.

КАЛЛИГРАФИЧЕСКАЯ ЗАРИСОВКА

Пишем,
заходит солнце.
Красиво.
Слова вырываются сами собой:
прекрасно, восхитительно, великолепно.
Малиновое на ослепительно жёлтом,
и фиолетовая запятая,
и голубое причастие.
Пауза.
Заглавная буква рыжая,
с золотой окантовкой
и странное зелёное слово,
и изумительно тонкое серое облако,
словно дыхание.
Ещё пять минут.
Или час.
И жирная чёрная точка.
Солнце зашло.
Уже различаются звёзды.
И растекается белая клякса луны.
Среди междометий.

***

Баржа, гружёная песком,
Шурша засохшим лепестком,
Вплывает медленно в раствор
Литейного моста.

***

Я в три часа уж был у цели.
В четыре тоже был у цели.
В начале пятого сомнение
во мне родилось
в том, что я
у цели был на самом деле.

***

В себе копался
Яму вырыл
Глубокую
Посмотрел туда
Задумался
Оступился
Смотрю – попался
Края у ямы
Высокие
А я, балда,
Вдруг взял туда
Провалился
Лежу на дне
Вверх смотрю
Небо вижу
Кусочек вижу облаков
Птицы!
Везёт же мне
Себе говорю
Выжил
Ещё бы знать
Как наверху
Очутиться

ЧЁРНАЯ РЕЧКА

«Следующая станция - Чёрная речка».
Я выхожу. Я готов.
Всё позастроили, нету местечка
Двадцать отмерить шагов.

Вот невезуха! И что остаётся?
Нервный решительный стресс.
Бегает где-то теперь и смеётся
Мой недобитый Дантес.

Мерзость какую-то снова устроит
И растворится вдали…
…Я позвоню и мне двери откроет
Заспанная Натали.

Щурит глаза, удивляясь приходу.
Время поди уж к утру.
- Где тебя носит в такую погоду?
- В Болдино,- снова совру.

***

Подари себя частицу.
Подари цветок в петлицу.
Просто утреннюю птицу,
Не жалея, подари.
Подарив, благодари.
И слетятся журавли.
И вспорхнёт из рук синица.

ПОСЛЕ

Пустеет зал.
Погашены софиты.
Присутствие закончено, увы.
И вы
Идёте медленно домой,
И всё, что было только что –
Забыто.
И, Боже мой,
Что Хайдеггер сказал –
Лишь звук пустой.
Присутствие.
Отсутствие.
Рожденье.
Пребывание.
Кончина.
В конце концов, любовь.
И не одна.
Но есть стена.
А на стене – картина.

***

Лампа. Щель. Стена. А за стеною –
Коридор и несколько дверей.
Я одну немного приоткрою…
Скарабей.

Икона. Старый фикус.
И тепло. И тиканье часов.
И удачи сладковатый привкус…
И готов

уже мешок за спину.
Скоро утро. Самый крепкий сон.
Я кладу горошину в перину…
Пикассо,

влюблённый в Женевьеву
послезавтра. Где-нибудь потом
ждёт Адам единственную Еву…
Метроном

считает именины.
Улицы. Аптеки. Фонари.
Хлеб. Вино. Подсолнухи. Менины.
Раз, два, три…

НА ВЫСШЕМ УРОВНЕ

Есть улица в центре,
Вернее проспект,
Где очень неспешно
В любую погоду
Проедет блестящий
Большой лимузин,
Везущий кого-то
Куда-то, зачем-то,
Что б стало на время
совсем неспокойно.

А, впрочем…
А, впрочем,
Какое нам дело
Куда и зачем
Прошмыгнул лимузин,
Куда и за сколько
Прошлёпали люди,
В одеждах обычных,
Совсем не приметных
И купленных где-то
В одном магазине
В районе другого
большого проспекта.

Есть улица в центре.
На улице – дом,
А в доме том – башня.
А в башне – художник.
С тоской, с бородою,
С худыми холстами,
Больными ногами,
С другими делами,
Которых, поверьте,
касаться не надо.

ДВЕ ПТИЦЫ

Летели две птицы,
устали и сели.
Вокруг колосится
пшеница и ели
верхушками тучи
почти задевают,
и тихая речка
на солнце играет.
И два человечка
дорогой бредут.
Устали и сели,
и смотрят вокруг.
И видят – пшеница
вовсю колосится
и ёлки верхушками
в тучи глядят,
и тихая речка
на солнце искрится,
усталые птицы
на ветке сидят.

***

Если ты опоздала на пару минут –
Не беги – упадешь, не волнуйся. Я тут.

Если ты опоздала на несколько дней –
Я увлёкся другой и женился на ней.

Если ты опоздала на несколько лет –
Извини, дорогая, меня уже нет.

Если ты не пришла – есть другие дела…
Хорошо, что нашла. И домой довела.

***

У одной моей знакомой
(с диабетом, глаукомой,
с заиканием, простудой
и с руками неоттуда,
истерией, менингитом,
обострившимся рахитом)
голос есть. Она поёт.
Всё, что мне недостаёт.

ДОЧКЕ

Спозаранку
в большую стеклянную банку
я налью воды
для рыбы моей.
Брошу еды.
Ешь, пей,
отдыхай,
драгоценная рыба моя.
За стеклом – это я.
Помахай
плавником мне.
Я рядом с тобой
с оттопыренной нижней губой
и стеклом немигающих глаз.
Я такой же, как ты.
Водолаз.
И блестит на боку чешуя.
Плавай, рыба моя.

***

Мне снился сон, что я проснулся
и за окном, качаясь, пальма
срезает солнца жёсткий луч,
как режут ножницы пергамент.
И даже звук от этой связи,
от стали с кожей,
пальмы с солнцем,
мне слышен был.
Я встал с постели.
Нащупал пятками сандалии.
В углу на столике прозрачном
горели цветом апельсины,
и листья свежего букета
цветов каких-то тёмно-синих
скрывали от меня всю вазу,
в которой жили апельсины.
Я сделал шаг. Задёрнул штору.
И апельсины враз погасли.
И нет окна и нету сферы,
в которой проживало солнце.
А я стою в одних сандалиях
и в темноте. Но ухо ловит
тот странный звук
от стали с кожей,
от пальмы с солнцем,
звук ушедший.
И всё.
Нет мира материальней.
Как будто я не просыпался.

СТРАННЫЙ ВЗГЛЯД
НА ПРОБЛЕМЫ СЛЕПЫХ

Ты о чём-то просишь меня.
Ты о чём-то спрашиваешь меня.
Я стараюсь видеть.
Я называю предметы.
Я придумываю названия.
Ты запоминай их.
Другой это сделает иначе.

Какой приятный запах у ярко-зелёного.
Только не оступись.
Здесь высокий склон.
И музыка откуда-то снизу.
Обычно она не слышна в конце столетий.
Тебе повезло.

Дым от костра. От плиты.
От тонкой длинной сигареты.
Это просто туман.
Горящая смола.
Это треск промокших поленьев.
Это мясо цвета марс.

Я говорю тихо. Я молчу.
Совсем темно.
Срываюсь на крик.
Глаза удивлённо открыты. Светает.
Я проведу тебя краем.
В овраге живут три змеи
и убийца по имени Кайн.

Земля. Песок. Глина. Мрамор.
Железо.
Осторожнее, острое вызывает боль.
А ещё аппетит. И желание.
Курица, зажаренная в фольге.
Перец. Корица. И соль. И любовь.

Космос – это то, что везде. Это сон.
Это облако с именем «Шаттл».
Это твой бездонный карман на боку.
Звон медных монеток в ботинке.
И мажорный аккорд
двух медведиц.

Любопытно, что сердце и мозг
Можно съесть. Выпить кровь.

Смастерить авторучку из малой берцовой.
А глаза представлять обращенными внутрь.
Не смотреть.
Лишь смеяться до слёз.

Слышишь? Это сверчок.
Друг деревянного мальчика,
Которому улыбнулась судьба.
Тусклая живопись. Железная дверь.
И очень длинный нос,
Рождающий массу ассоциаций.

…ОН ЕЁ УБИЛ

Он много пил. Она скучала.
Он много ел. Она спала.
Он разлюбил. Она смолчала.
Он заболел. Она пришла,
и, сев на краешек постели,
достала мясо, хлеб, бульон.
Он много ел, и улетели
его болезни, словно сон.
Он снова весел, снова в деле,
похож на волка и орла…
…Неправда всё.
На самом деле она в печали умерла,
ещё тогда, когда смолчала,
прикрыла двери и ушла,
и начала искать начало,
но, к сожалению, не нашла.
Он много пил…

ПИСЬМО-ДИАГНОЗ

Доктор, здравствуйте! Припомните меня.
Я не так давно у вас лечился.
Я лежал у среднего окна,
есть не мог и целый год без сна.
Вы ещё шепнули: «Износился».

Как войдёшь в палату – против двери
я тогда лежал на приставной.
Помните, студенты налетели
и, наверно, целых две недели
опыты вертели надо мной.

Ноги починили, слава Богу,
Руки тоже. Кое-как живот.
Вы потом пришли, сказали строго:
«Для него и этого-то много,
поменяйте печень, пусть живёт».

У меня история болезни
в розовой обложечке была,
А диагноз – на латыни песня,
музыку не помню, хоть ты тресни,
и слова сестра не отдала.

Помнится, исход был не летальный,
помню, был полезен кислород,
помню, было слово – «аномальный»,
вы ещё сказали: «Ненормальный»,
делая инъекцию в живот.

Ещё помню, вы меня любили.
пряник подарили в Новый Год,
утку под кроватью разрешили
и тогда сестру остановили,
когда та мне в вену – кислород.

Помните, как под анестезией
вы мне что-то делали с ногой,
я проснулся. Вы тогда спросили –
«Почему его не усыпили?»,
вам сказали – он вообще такой.

Я тогда лежал, запоминая,
не моргал, пока хватало сил.
Вы ещё сказали: «Ну, не знаю,
почему сейчас вам не до сна и…»
Дальше, к сожалению, забыл.

А сегодня минуло полгода.
Я уже здоров. Могу лежать.
За окном отличная погода.
Заходили кореши с завода,
вспоминали вас и вашу мать.

Вот и я частенько вспоминаю,
как в последний день, совсем одни,
с вами мы по-доброму прощались,
вы ещё шепнули, извиняясь:
«Ты ещё попомнишь эти дни».

Тут, намедни, праздник отмечали
в нашей замечательной стране.
Вот и я поздравить вас желаю.
Счастья вам! (Чего ещё, не знаю).
В личной жизни. И на стороне.

ОПАСНОСТЬ КРАСОТЫ

зелёный скол стекла
опасность красоты
как ощущенье близости воды
в которую ступают лишь однажды
из чистоты из глубины
из ниоткуда
поток смывает время
колет землю и
обнажая дно
как горизонт
рождает миф
земля
гранит
как тёплое податливое тело
пытается остыть
кристаллизуясь формой
твердея мрамором
твердя на память несколько имён
случайно всплывших
пеной у порогов
а мы
лишь ловим брызги
улыбаясь
и чувствуя
какую-то опасность
пытаемся задуматься
о вечном
и произносим
как бы, между прочим
вот так проходит
вероятно
слава мира
но
вероятно
так приходит слава

ТЕКСТ