VLADIMIR COMELFO ARTIST

Тува – теперь Тыва. Тувинский язык теперь, наверное, тывинский. Сут-Холь – разлитое молоко – возможно уже собрали в бидон, пастеризовали и занесли в юрту. Но отлили немного в тазик и поставили на очаг. Привесили сверху красивый эмалированный, снизу подставили большой алюминиевый. И вот оно капает, капает, капает… Арака. Очень не вкусно. Первый прогон – градусов пятнадцать, не по Цельсию. Может быть, по Фаренгейту, не знаю, но голову срывает. У тувинцев. Тывинцев, конечно. У хакасов, бурятов, китайцев…у остальных – не очень. Слишком красиво вокруг. Горы, тайга, лошади, овцы, рыбы какие-то. «Люди, львы, орлы и куропатки»… Арака. Нужен ещё прогон.VIPпрогон. Но разлилось молоко, тазики разлетелись, да и очаг погас. Остались те, кто хотел побольше, те, кто хотел покруче. Те, кто хотел.
И в облака.
И с кручи…

Пьём чай, едим хлеб и фрукты, которых вокруг горы. Именно горы, выше человеческого роста. Некоторые - обхожу с опаской. Цвет, запах – настораживают. Нас человек десять, молодых, загорелых, весёлых. Многие по-русски не говорят, но говорят много и громко. Сегодня какой-то местный праздник. Хорошие ребята. Что-то насыпали на сковородку, поставили на огонь.

Это что-то щёлкает и подпрыгивает.

И странно пахнет. Терпеть можно. Можно. Можно. Опа! Козочка пришла со двора. Нет, это я во дворе. Или двор во мне. Да. Я разговариваю с козой, она меня понимает. Я тоже её понимаю. Себя – не очень. Небо, звёзды, сковорода. Подозрительный конус – вкусно. Ребята куда-то пропали. Рогатая убежала. Утро. Кажется, сплю.

Пять музыкантов, два художника и маленькая девочка Женя. Поём, рисуем, говорим об искусстве. Пьём пиво. Вкусное местное пиво с жёлтой этикеткой, называется «Утёна». Всем хорошо. Музыканты – две скрипки, фортепьяно, кларнет и виолончель - написали музыку

и либретто, готовятся к постановке, «Трёхрублёвая опера в двух действиях», забавная штука. От художников надо – афиша и декорации, лучше сказать, оформление сцены, ещё лучше – организация пространства. Поём, думаем, пьём пиво, говорим об искусстве. Зелёная лужайка, яблоня, мы под ней. Яблоки можно достать, не вставая с плетёной скамейки. Белый налив, хрустящий, душистый. Всем хорошо. На холме – костёл с черным католическим крестом, под холмом озеро. Мы посередине. Ч то-то маленькая Женя приуныла. Горячая такая. Находим градусник. Бог ты мой, 39,8. Больница далеко. Поднимаю, прижимаю, обнимаю и бегу. Белая дверь, доктор, укол, аптека, рецепты, таблетки. Хорошо, что впопыхах не забыл кошелёк, в нём три рубля и надежда на скорое выздоровление. Ночь. Слышно как падают яблоки.

В сад забежал какой-то зверь, то ли большая собака, то ли маленький олень. Тихо. Включил свет. Зверь убежал. Курю, смотрю, луна, туман. Весь следующий день проводим

на веранде с дочкой. Ей лучше. Рисуем афишу. На афише – маленькая девочка, поджавши коленки, сидит и с улыбкой смотрит на зажатую

в руке «трёшку». К опере нашей это не имеет никакого отношения.

Но всем понравилось. Виолончель и кларнет пошли в магазин за пивом. Скрипки собирают на стол. Остальные собирают белый налив. Налив, разлив, перелив, недолив, отлив – в этом что-то очень пивное, человеческое, настоящее. Поём, пьём пиво, говорим об искусстве. «Утёна», белый налив. Всем хорошо.

Женя – 36,4.

Я люблю слово «снасти». С самого детства. Корабли, вода, моряки. Запах мазута, дерева, рыбы. Глухие удары причала, звонкое соло рынды. Надо проверить снасти. Затянуть, закрепить. Снасти – сласти, это детство. Снасти – здрасти, юность. Снасти – страсти, уже большой.
У причала, покачиваясь, стоит баркас. Черный с ярко-желтой полосой, на которой надпись «V1953». Очень хорошая надпись, мой год рождения. Это мой баркас. Ждет меня, поскрипывая трапом. Заходи, Vолодя, всё готово, команда здорова, механика в норме.
Полная кружка тёмного «Amstel». Надо проверить снасти. Затянуть, закрепить.
Отдать швартовы.
Волендам – городок у моря.

Беру лопату, копаю. Щётку беру, чищу, чищу. Щелочь, вода, снова щелочь – мою. Ух! Зелёный осколок чего-то. Красивый, блестящий.

На обратной стороне ямка с затейливым завитком. Беру карандаш, рисую. Похоже.
Леонидыч знает всё. Покажу ему зелёный осколок, «Абрау-Дюрсо» выпьем - услышу Историю. Добавим – увижу. Не потому, что выпьем,

а потому, что знает Леонидыч всё. И про Греков, и про Римлян, про Византийцев, про Татар, словом, История ходячая, а не Леонидыч. Виктор Леонидович. Мыц. Это не сокращение, не псевдоним, это фамилия. Украинская, теперь постсоветская. Пост-радяньська.
- Ни! Цэ нэ Грэция… Мабуть, Рым. Трэба ше пошукаты. Поискать.

Это закрытый комплекс.

Фрагменты найдутся. Копай.
Беру лопату, копаю. Щётку беру, чищу, чищу.

- Надо воду экономить, - сказала хозяйка, - вода дорогая. Надо, так надо. Воды кругом - залейся, море, фонтан, дождь, но в ванной комнате - вода роскошь. На счётчик капает и утекает из кошелька.

У стены на полу стоят две большущие фарфоровые собаки. Раньше они «жили» в спальне, но вышли из моды и переехали на черный кафельный пол ванной комнаты. Здесь они вполне органичны, сверкают, не промокают, как и окружающие их никелированные краны и стеклянные шкафчики. Морды, правда, у собак противные. Хочется погасить свет.
С другой стороны, на вкус и свет - товарищей нет. Кстати, электричество тоже надо экономить. Зажигаем свечу наливаем

по рюмке «Hennessy»
и аккуратно,
не задевая собак,
опускаемся в тёплую ванну.
Очень экономично.

Плыть на пароме в Данию без билета – опасно. Даже, если удалось прошмыгнуть на борт – не радуйся прежде времени. Контролёры бегают взад-вперёд, проверяют билеты, осматривают багаж. Что-то спрашивают, заглядывают в глаза. Спрашивают по-шведски,

в русских глазах сразу читают ответ. Высадить не могут, кругом вода. Но могут круто оштрафовать и закрыть визу. Навсегда. Если она есть. Её-то как раз и нет. Шведская есть,

а датской совсем-совсем нет. Это кудай-то вы и зачем-то вы? Русские террористы. Зачем это вы и для чего это вы? Спросят они по-шведски и отправят назад с датским конвоем

в немецких наручниках, очень красивых и качественных.
Если всё же ты очутился в мягком кресле, желательно у окна, так получилось, судьба, то надо сразу «заснуть». Ты устал, ты набегался за день, тебе ещё плыть и плыть, потом ехать куда-то, и ты сразу заснул. Причём крепко, расплющившись о стекло, за которым вода, вода. Тебя не надо будить, нельзя разбудить, возможно, ты выпил снотворное, хорошее и дорогое, а, может быть, и другой напиток, не менее дорогой. Право на жизнь, право на труд, право на отдых… Права Человека. Тебя не станут будить. С шепотом пройдут мимо. Тебе улыбнутся. Тебе позавидуют.
И ты будешь «спать» всю дорогу, приклеившись к стеклу, изредка открывая невидимый правый глаз. Невидимый никому, но зорко смотрящий на приближающийся берег, где уже различимы башни, зубчатые стены и пирс. Дания. Эльсинор. Приплыли. Бьёт колокол

на банке. Выходим.

« Подай сюда вина.

При первом и втором его ударе

И отраженье третьего – палить

В честь Гамлета со всех бойниц из пушек.

Король его здоровье будет пить».

И ещё
« Стой, выпьем. – За твое здоровье, Гамлет!

Жемчужина твоя. – Вот – твой бокал».
Жемчужину аккуратно вытащить, и пить можно.

Владимир Ильич, мы всё ещё не забыли вас. Мы ещё помним места, иногда посещаем. Читаем про вас разное. Про школу вашу в Ланжумо, про городки. Это про игру такую, русскую, по-моему.

Про городки французские мы читаем в путеводителях. Про вас, Владимир Ильич, в путеводителях почему-то нет ничего.

Это политика, Владимир Ильич, мне ли вам объяснять. Но, сразу скажу, Ланжумо – место хорошее, тихое. Конспиративное место,

с очень хорошим обслуживанием. Кафе, ресторан, отель, мотель. Музеев нет. Провинция. Всё больше покушать, отдохнуть и в Париж.

В Париж – Париж!

В Москву – Москву!

В Домодедово, а потом в Петербург. На Каменноостровский. Открыть дверь собственным ключом, поставить чемодан, присесть, выпить стаканчик «Бордо» за вас, Владимир Ильич, за ваше отсутствие, надеть кроссовки, взять обычную сумку свою и на Острова. А там сидеть, лежать, играть, может быть, в городки, вспоминать недавний вояж во Францию, где некогда кто-то думал

за всех и играл не по-маленькому.

Двери открыты. Бегу. Надо успеть. Рельсы. Слава Богу. Теперь по прямой. Мимо бабульки с огурцами, магазина – вперёд. Шоссе. Асфальт.

По нему изредка ходят коровы. Чьи? Куда? Зачем?

Но ходят. Это радует. Пока не наступишь в их след.
Вот она, чёрная крыша, обваленная труба, бирюзовый штакетник

и цепь, упреждающая о собственности. Как бы. Толкаю калитку. - Здравствуйте, Ольга Александровна. Яблоки, яблоки, яблоки.

Я постараюсь немного помочь. Чисто технически – насос, электричество, душ. Вот, сковородку привёз, думаю, пригодится. Варенье – спасибо. Велосипед – исправлю. Мусор – вынесу, только переоденусь.
Сапоги дырявые, с надписью «Super».
Ганнибал, Пушкин, Врубель, Репин… - имена-то какие – знали эти места. Особенно речку. Особенно лес. На опушке – грибы, земляника, в черной воде – золотые кувшинки.
Это Прибытково. Интеллигенция любит такой уголок под городом.

Час электричкой. Недорого.
Я вынес мусор к опушке леса, как обещал, как должен был, как обитатель данного места. Иду обратно, к вам, Ольга Александровна. Свободный

и пустой. Как ведро. Вижу дом, труба завалена, и крыша почернела, и маленькая надпись на углу – «Арина Родионовна»,

а дальше магазинчик «хлеб, вино, консервы». Туман. Я выпиваю стоя у дома этого. Бреду шоссе безлюдным. Аккуратно. И слышу сказку няни про Россию, про то, что всё закончится пирушкой и надо лишь надеяться

и верить. И Саша, и Мишаня, и Илья, и я, бредущий чёрною дорогой,

мы верили и верим. Хорошо как.
И по усам текло и в рот попало.
Ольга Александровна, привет вам от Арины Родионовны.
Не знаете? Конечно, знаете. Соседка ваша. Да-да-да. Недалеко.

Альпы, дождь. Монтрё. Мотель. Бар. Чинзано, текилла, граппа, лайм – светлое пятно, снова текилла, снова лайм – такое же светлое. Ну, прямо кино. Не хватает бегущих титров во весь горизонт, но за этим, верю, дело не станет. Ночь. Тёмная, глубокая, мгновенная.
Утро. Женевское озеро. Дождь. Альпы. Холодно. Монтрё. Бистро. Русский салат, чинзано, граппа, лайм – светлое пятно, отличный портвейн, кофе. Тихая улица. Дягилев, Нижинский, Набоков, Хемингуэй. Арнуво, сецессион, Монтрё. Опять озеро, замок, башня красивая. Паркинг, вежливый полисмен, бар, чинзано, граппа, очень хороший портвейн, лайм – очень кстати, чай с горными штучками, вкусно, взбитые сливки с шоколадом – так себе.
Весёлое шоссе с жёлтой полосой посередине, дождь, Монтрё –

в зеркальце сзади, озеро там же, возможно, Женевское. Забавно.

Туман, мерседес, Монт-Пелерин, Монблан. Чинзано, армянский коньяк

и лайм – кислятина.
Сверху вниз побежали титры. Быстро, не успеваю читать.

Теперь я знаю, что такое араукария. Это очень красивое дерево.

Это ни на что не похожее дерево. Даже на дерево, не похожее дерево.

А всё-таки дерево, притом очень красивое.
Так красив бегемот в пузырящейся тине,

белая туча в глубоком ущелье,

кракелюр на старинной картине,

в рюмке гранёной душистое зелье.

Араукария – дерево-образ.
Образ жизни, образ смерти, может быть, образ мысли. Светлый образ?

Пока не понял. Но образ глубокий, в древнем окладе.
Араукария – монумент, памятник. Растёт себе рядом с бронзовой фигурой Магеллана, опирающегося на длинную пушку на фоне туманной Огненной Земли. Красивое дерево. Ни на что не похожее. Бросает мне на балкон свои странные листья, как письма, ожидая ответа.
Я наливаю стакан непонятно чего, пью, захожу в океан и шагаю на Юг.

К Антарктиде. Медленно. Странным образом. Но решительным.

Образом всё-таки светлым.

Слева океан Тихий, справа – не тихий, Атлантический. Тихий тоже не тихий, пенится, пузырится. Шампанское. Брют с солью. И со льдом. Айсберги – зрелище колоссальное. Словами не передашь. Я не могу. Могу лишь смотреть, немея от восторга. Пошловато звучит, понимаю, и в то же время, не понимаю, как это выразить словом. Шампанское – в голову. В неё же ветер. «Ветреный день, ветреный человек», помню со школы, пишу одну «н», но здесь написал бы и три и четыре, и это б ошибкой не стало. Объектив шырокоугольный, пингвин жырный, а я лишь точька, и мягкий знак – по существу. Новый Год. Слишком круглая цифра, чтобы просто сказать «Новый Год».
По взлётной полосе прямо в океан разбегается военный пёстрый «Геркулес», мигая крылом. Лёд-самолёт рифмуются сами, как кровь и любовь, как водка-селёдка. «Pisko» - напиток, достойный как слов роковых, так и знаковых дат. Наливаю. Молчу. Обнимаю жену. Пытаюсь запеть, но слова, почему-то, забылись, а может, не знаю тех слов настоящих, которые так захотелось пропеть. Наливаю ещё. Смотрю со скалы, пингвины красиво стоят в три ряда, как на сцене

в Капелле. Хор мальчиков. Может быть, девочек. Молчат, будто ждут от меня чего-то. Поднял стакан, оживились, но торжественный строй держат, смотрят на меня напряженно. Я дирижер. Подымаю вторую руку. И…
«Славься, Отечество наше свободное»…
24.00 по Москве.

- Это что за рюмка на берегу?
- Это музей. Это искусство, современное искусство. Это Оскар Нимейер, архитектор-новатор и коммунист. Коммунист бразильский – смуглый, быстрый, техничный, чувствующий ритм и ценящий паузу. Как футболист. Как Пеле, как Гарринча. Показал влево – ушёл вправо. И резкий удар, когда просится пас. Гений пространства, игры, материала, страны и профессии. Вот такой коммунист.
Оскар Нимейер построил Музей современного искусства на берегу пролива Гуанабара в виде огромной рюмки. Ему уже было за шестьдесят, он уже многое понял, он уже мог пошутить. Искусство – всегда современно, вспомним и вздрогнем. Рюмка должна быть налита и выпита нами. А тост? «За искусство!», конечно, пустой и прозрачный, и громкий, как истинный тост коммуниста.
- Уважаемый Оскар! Выставка. Из России. Я приглашаю, придите, - говорю в телефонную трубку и слышу в ответ удивительно радостный голос. - Да, безусловно. Спасибо. Я рад. Непременно.
И не пришёл.
Показал влево – ушёл вправо. Мягкий, удобный пас, хотя просился удар. Верю, что пас – голевой. Потому, что болею, за Вас, уважаемый Оскар. В моей рюмке кашаса, напиток, созвучный искусству. «Ваше здоровье!»

- Скажи, Сажин, можешь?
- Могу.
- Загоскин, Саня, ты?
- А как же.
- Слава Михайлов, ты с нами?
- А то…
- Петя, неужто?
- Я здесь, я такой.
- Латиф, ты куда?
- Не куда, а зачем…
- Румянцев, стоять, извини, ты готов?
- Я как пионэр.
- Где Андрюша?
- Он там.
А там – то-есть тут, то-есть здесь. То ли где…
Обеды, победы
и соль в бороде.
И перец,
и где-то немного чабрец.
И память, и дружба.
Счастливый конец.
Последняя рюмка у белого трапа.
Отличная «Grappa».

Африка.
Пальмы, песок. Море.
Где оно? Где оно? Где оно?
Вот!
Далеко, как бы, но синее, тёплое. И медузы и рыбки, кажется, и штиль -

еле выбрался.
Хорошо-то как! Мандарины растут, кактус цветёт, пиво бесплатное.
Давным-давно,
давным-давно здесь пираты делили добычу.
Надеюсь, добычи было много. Почему-то надеюсь.
Досталось, наверное, всем.
Очень надеюсь.
Джерба – надежда.
Джерба – удача.
Африка.

- Во... идём к морю. Прибой, чйки, лодки - считай, что мы на Сааремаа.

Все нормально, сейчас опрокинем по стопятьдесят - и ты как в море.

И Беллинсгаузен твой у штурвала, держит курс на Юг, к неизвестной земле, нет, сначала к известной, где все в белых штанах, он про это ещё не читал, зато, верно, чувствовал. Прости, прости, не хотел, из лучших чувств, по пятьдесят ещё. Манят просторы океана на острове (как?), Сааремаа. Так ты, говоришь, родился там? Детство провёл? Ну, не ты, конечно, а Фабиан, то есть Фаддей. Фаддей Фаддеевич. Или всё-таки Фабиан? Действительно, сути не меняет. Наливай. Так вот, этот Сааремаа ничего собой не представляет. Островок, как островок. Да и море вокруг, как море. Туда переть из Таллинна часа три не меньше, господи помилуй. Ещё немного. Ага. Сурово там всё. Беллинсгаузену твоему там грустно было, потому и подался в Питер. А уж там свезло. Способный мог и здесь много рыбы наловить, но золотую словить - всё-таки в Питере. В конце концов, проплыл мимо Сааремаа, наверное, глазом повёл, сморкнулся в шарфик белый. Вперёд, ребята! Еще, пожалуйста. Спасибо. Нет, Сааремаа замечательный остров. Там, кстати, Кингисепп родился. Виктор Эдуардович. Не интересно? Ну ладно. Так, про что это я? Ах, да... море. Море - это любовь. А любовь, наливай, это любовь. В самое сердце!

На Сааремаа я так и не побывал.

Помню всё. Помню берег, холодное море. Парус белый-белый. Всё помню.
Комната, кофе, любовь и звезда на февральском сиреневом небе, на ладони скульптуры Дали, на космической яхте известного всем олигарха – это сегодня.

Сейчас.

Всё помню. Большая бутылка виски – и я плыву. В Африку. Я её вижу на горизонте. Энергичный взмах от плеча, как учили, вдох-выдох, колющий вынос бедра, плыву метров двадцать… Но этого мало. Мало сил, мало виски. Парус скрылся куда-то. Поворачиваю назад, в Европу. Там меня ждут. Встречают.

Африка где-то потом.

Может быть, завтра.

Сегодня – Марбелье – место, что надо.
Мистика, виски, желанье побега, прямо какая-то лопадевега.

Полный глоток. И ещё. На удачу.

«Кто мало видел – много плачет», а я не плачу, значит…
Марбелье, море, Испания. Африка. Виски. Помню всё.

Парус – это, наверное, деньги. Об этом стараюсь не помнить. Хотя позабыть невозможно.
Виски ещё?

Нет. Бутылка пуста.

И хорошо. Хватит. Завтра дел по горло.
«…И всё же, просится слеза».

А в небе яркая звезда над морем тёмно-чёрным.

Посадка мягкая, лёгкая, все аплодируют, улыбаются. Все довольны. Стамбул. 12.30. +27. Сейчас нас встретят, отвезут, покормят. Нас ждут и это приятно. Симпозиум – слово красивое, серьёзное, весомое. Слово для творческой биографии. Мы из России, здравствуйте. «Гю най дын», добрый день. Встречают, кажется, всех, но как-то не нас. Проходим вдоль строя довольно приятных людей с табличками в руках, читаем, как интересную книгу, пристально, долго, возвращаясь и перечитывая. Заглядываем в глаза, улыбаемся, с третьего раза – знакомимся. Мы уже почти свои в этой компании. Они не встретили и нас не встретили. Они кого-то ждут, и мы ждём непонятно чего. Стамбул. 15.30. +32.
Турки – хорошие люди. Что-то читают, кому-то звонят, смеются, бьют по плечу, успокаивают, снова звонят, волнуются. Симпозиум, однако. Сапанжа – это где-то недалеко.
150 километров к востоку, озеро, изумрудная плоскость, фламинго, белый павлин, замечательный ужин. Странная водка, под водку – стакан, «бардак» по-турецки, запоминается сразу и навсегда. «Ташакюр» - спасибо – к сожалению скоро забуду. Симпозиум – дело хорошее, личное, как флажок на столе устроителя, Зоя Норина, В.Фомичёв, живопись, Россия, 2011. Сапанжа. 21.00. +36,6.
Все аплодируют, улыбаются. Все довольны. «Ий» - хорошо по-турецки.

ТЕКСТ